+7 (499) 246-81-75
С 16 июля по 3 сентября Касса театра закрыта. Билеты на спектакли сентябрьского репертуара можно приобрести на нашем сайте.

Двенадцать штрихов к портрету Елены Камбуровой

11 июля 2010 года исполняется 70 лет Елене Камбуровой.
Менее чем за месяц до своего юбилея Елена Антоновна с большим успехом дала два сольных концерта в Санкт-Петербурге, перед которыми автору этих строк посчастливилось побеседовать с ней.
Камбурова — актриса уникальная. Да-да, именно актриса — актриса Песни. Ее уникальность заключается не только в невероятно притягательном, пронзительном, завораживающем тембре голоса, но, главным образом, в том, что за десятилетия своего служения искусству она ни разу не изменила себе: не спела ни одной стыдной строчки, ни одного куплета, к которому у нее не лежала душа.
Камбурова — величина необъятная, неизменная и непостижимая. Камбурова — это, без всякого преувеличения, планета — планета Песни. Драматург Песни — ее истовый пропагандист и защитник. Камбурова — точно устремленный к солнцу василек Музыки и Поэзии среди стелющейся по земле ботвы абракадабры и какофонии.
О губительном и жизнеутверждающем, об истинном и подложном, о сиюминутном и вечном, о Великом и преходящем, о прошлом и будущем, о себе и о нас с вами говорит в нижеизложенном интервью выдающаяся певица — Актриса Песни — Елена Камбурова.

О САМОРЕКЛАМЕ, ТОЧНЕЕ — ОБ ЕЕ ОТСУТСТВИИ
— Елена Антоновна, у Вас, как у любого артиста, есть свой зритель. У Больших артистов — а Вы Большой артист — зрителей много. Вам, наверное, достаточно. Но своим творчеством Вы, прежде всего, пропагандируете истинное, а не подложное искусство. Делаете ли Вы что-то для привлечения новых зрителей на свои концерты, дабы как можно большее количество людей приобщить к настоящей музыке, поэзии, вокальному мастерству?
— Если мерить сегодняшними мерками, то в плане саморекламы мы, я имею в виду себя и своих помощников, ничего не делаем. Но за нас, очевидно, это делает кто-то другой. Точнее, не кто-то, а что-то. Я иногда задумываюсь над этим: что же происходит? Зал помолодел. Откуда берутся новые зрители?
— И каков же ответ?
— Ответ приходит в письмах, которые я получаю: «Меня вот затащили на Ваш концерт, я пришла, и что-то во мне поменялось». Получается: кто-то кого-то позвал, кому-то понравилось.
— Т. е. работает сарафанное радио?
— По всей вероятности.
— А сами себя Вы специально никак, выражаясь современным языком, не пиарите?
— Если не считать за пиар интервью, которые я даю в последнее время довольно регулярно, и участие в каких-то передачах, то нет. Но дело, как Вы правильно заметили, не во мне. Нет пропаганды искусства, чего-то стоящего, настоящего. Идет постоянная подмена понятий, людям внушаются ложные ценности. Если бы существовали серьезные, интересные передачи на телевидении и радио, это, конечно, могло бы как-то исправить ситуацию, но пока подобные передачи, за редким исключением, отсутствуют. И потому остается уповать на одно: «спасайся сам — около тебя спасутся».

О ШОУ И ТРЕПЕТЕ
— В Петербурге, по крайней мере, в последние годы, Вы неизменно выступаете на камерных сценах. Вот и сейчас петербуржцам представлены два Ваших концерта в театре Эстрады, где посадочных мест значительно меньше, чем в БКЗ Октябрьский или в ДК им. Горького. В чем причина? Зрителю, в массе своей, это не нужно? Им подавай Билана или, в лучшем случае, Хор Турецкого? Или для Ваших концертных программ просто не подходят большие залы?
— По-разному. Вот недавно я побывала в Саратове, где выступала в довольно-таки большом зале. И ничего. Но 1000-1200 мест для меня — предел. И не потому, что круг моих почитателей невелик. Просто я определяю по себе: мне, как зрителю, когда я прихожу на чей-то концерт, энергетически важно находиться вместе с тем, кого я слушаю или вижу, не в огромном пространстве, а в пространстве, по возможности, ограниченном. Мне важно не только слышать, но и видеть — актера, певца. И в случае со мной, уже как с певицей, я уверена, что чем уютнее зал, тем встреча проходит лучше.
— В Петербурге с сольными концертами Вы всегда работали на небольших площадках?
— Раньше я в основном выступала в Концертном зале у Финляндского вокзала, не могу сказать, что он очень большой.
— Для Вас это оптимальный вариант?
— Да, но в последнее время мне там по звуку как-то неуютно стало. Для меня в залах, прежде всего, важен уют. Уют для меня имеет особое значение. Если бы я исполняла другой репертуар, то, наверное, можно было бы выступать на любых площадках. И бывает, что я, в каких-то сборных концертах, пою для многотысячной аудитории. Но это совсем другое — не мое.
— Кстати, как Вы относитесь к Хору Турецкого? Не считаете ли Вы все, что они делают, имитацией — подделкой под настоящее искусство? Может ли, на Ваш взгляд, шоу, со всеми присущими ему атрибутами, быть совместимым с романсом, оперной арией, авторской песней?
— Вы знаете, все это (программы Хора Турецкого, — здесь и далее прим. ПЧ) хорошо сделано, это очень профессионально, но душа, душевный трепет уходит, на их концертах этого нет. А для меня это очень важно. Я могу один раз их послушать — и всё.
— Т. е. то, что они делают, это не совсем настоящее?
— Может, это и настоящее. Но не мое.
— А у Вас у самой не было никогда соблазна превратить свою сольную программу в шоу?
— Нет, конечно. Это чужое для меня, потому что любое шоу — это пыль в глаза. Шоу может быть очень интересным, как «Цирк дю Солей», например. Это все — фабрика, которая делает номер, в котором все должно быть супер, по картинке, по звуку — по всему. Вообще, я люблю бывать в цирке.
— Но это разные вещи: в цирк люди ходят за одним, на концерты за другим.
— Безусловно. В цирке можно восторгаться тем, как человек способен прыгнуть высоко, какое он делает сальто. А на концерте мне, повторяю, хочется, чтобы был трепет, чтобы задействовались тонкие энергии, чтобы происходил обмен тем, что несет в себе поэзия.

О КОЛЛЕГАХ И РОМАНТИЗМЕ
— Елена Антоновна, когда перед встречей с Вами я сказал своим знакомым, что еду брать интервью у Елены Камбуровой, они спросили: а кто это? Я растерялся и, ничего умнее не придумав, поинтересовался: Градского знаете? — Знаем, конечно, — был ответ. — Так вот, — сказал я, — это то же самое, только женщина. Как Вам такое сравнение?
— Трудно сказать. С Градским мы дружим. Господь дал ему исключительный голос. У него выдающиеся вокальные данные.

Я позволил себе данное сравнение, потому что считаю вас обоих «актерами песни». Градский, в особенности то, что он сочинил сам, при исполнении неизменно обыгрывает голосом, он все время меняет интонации, пытаясь наиболее точно донести до слушателя нюансы, подтекст.
— Ну, в общем-то, да. Хотя песни у него очень разные.
— Градский сам по себе в творчестве очень разный.
— Безусловно.
— А Лепс?
— Это совсем другое. Все, что делает Лепс очень заразительно, он очень одарен от природы, но когда исключительно одна и та же краска используется, когда я не вижу глаз актера, я понимаю: не мое.
— А кого из своих коллег по сцене Вы выделяете?
— Ну. .. я могу, наверное, выделить нескольких исполнителей, но вот чтобы так — сходу — назвать человека близкого мне по духу… Затрудняюсь. Может, Лена Фролова — она сейчас имеет уже достаточно большую аудиторию. Я убеждена, что если бы она появилась на телевидении, то ее аудитория была бы еще больше. Хотя Лена не стремится выступать на стадионах. И, что мне особенно в ней импонирует, так это то, что за основу своих песен она берет только очень хорошие стихи.
— А Ваенга, Пелагея?
— Дело в том, что я отстала от времени. Во многом потому, что не могу смотреть современное телевидение, слушать современное радио. Не могу наблюдать, как уничтожается русская культура, русская речь. Но недавно я случайно увидела Ваенгу в какой-то передаче. Могу сказать, что мне понравилось, что ее природа щедро наградила. И Пелагею тоже.
— Хорошо, не буду больше расспрашивать Вас о ныне живущих, о тех, о ком Вы не знаете или знаете плохо, спрошу о безусловном, о тех, кого Вы любите, о тех, кого, к сожалению, уже нет с нами. Вы поете песни из репертуара Вертинского, Высоцкого, Окуджавы и многих других авторов. А есть тот, кто Вам ближе всех — по мироощущению, по умению воплотить это мироощущение в творчество?
— Безусловно, самый близкий мне — это Окуджава. Потому что практически каждая его песня — это исповедь и проповедь — проповедь добра, чего-то такого тонкого, нежного. Чем больше времени проходит, чем старше я становлюсь, тем больше нежности я питаю именно к Окуджаве. И именно оттого, что время становится все более жестким, противоречащим его мыслям, чаяньям, надеждам. И ты видишь, как все сегодняшнее чуждо его романтизму. Романтизм сейчас находится в подавленном состояние. Ну не до него нынешнему поколению. Но именно романтизм — есть основа, по сути, любого поэтического творчества. И вообще нахождения человека на земле.

О ТРАВЕ, ПРОРАСТАЮЩЕЙ СКВОЗЬ АСФАЛЬТ, И БЕСОВЩИНЕ
— Вопрос, который я задам сейчас, напрямую отражает то, что о чем Вы только что говорили. Дело в том, что в моей машине радио добровольно слушают только моя жена и дети, я не могу. Но, включая телевизор и попадая на какой-нибудь междусобойчик т.н. звезд отечественного шоу-бизнеса, я уже с первых нот¸ кто бы ни пел, прихожу в ужас. Уровень даже не нулевой — это критическая минусовая отметка. Голоса все одинаковые, не отличишь. «Музыка» — набор звуков, «тексты» словно написаны иностранцами, при помощи разговорника. Но это я - возмущаюсь, — человек хоть и имеющий слух и голос, но ни на что в музыкальном искусстве не претендующий. А каково настоящим артистам? Каково Елене Камбуровой все это слушать? Сколько мест в зале Вашего театра, где, помимо Вас, поют молодые по-настоящему одаренные исполнители и сколько в Олимпийском, где «зажигают» Боря Моисеев и Витас?
— Собственно сам вопрос и является ответом. Я могу только повторить, что мне очень сложно смотреть современные телевизионные передачи, потому что в них уничтожается природа человеческого духа. Не скажу, что когда я начинала, в основе всех песен была настоящая поэзия. Нет. Но это были очень милые, добрые стихи, вкупе с очень хорошими мелодиями. К которым многие мои друзья, и я в том числе, относились несколько иронично. Но ни кто из нас и помыслить не мог, что произойдет такое катастрофическое вырождение! По сравнению с тем, что «поют» сегодня, те песни кажутся — ну просто посланиями с другой — прекрасной — планеты.
— И куда же все это прекрасное подевалось? Неужели люди изменились в одночасье?
— Не могу сказать. Для меня это тоже вопрос.
— Но нельзя, вместе с тем, отрицать, что сейчас наблюдается повышенный спрос на ретро. Все, кому не лень, перепевают старые песни.
— Так ведь даже из асфальта трава прорастает! Асфальтируют, асфальтируют, а она все равно растет. Понимаете, людям свойственно получать от песни тепло и доброту, а не агрессию и убожество. Перед приездом в Петербург, я присутствовала у нас в театре на вечере Александра Михайлова.
— Который, плюс ко всему, замечательно поет.
— Да. И на этом вечере он пел — пел чудесно. У него в голосе такая теплота душевная и такие вибрации приятные… Он предложил залу вместе спеть «Тонкую рябину». И зрители с ним спели. Такое тепло шло невероятное, такое чувствовалось единение. Михайлов тоже говорил о том, о чем мы с Вами сейчас говорим. Но он говорил более жестко, резко, говорил, что все вокруг — бесовщина.

О ПОТАКАНИИ, ВОСПИТАНИИ И ЗРИТЕЛЬСКОЙ ЭВОЛЮЦИИ
— И все же трудно поверить в то, что все исполнители разом, в один миг, стали бездарностями и тупицами. Однако факт остается фактом: повсеместно происходит очевидное потакание самым непритязательным вкусам. Что говорить о молодых актерах и певцах, если даже мэтры зачастую откровенно идут на поводу у тупеющей день ото дня публики. С чем, на Ваш взгляд, это связано?
— Понимаете, редко кто достойно выдерживает нахлынувшую на него популярность. Артист становится популярным, зал увеличивается, а это значит, что среди поклонников этого артиста множится количество людей, не способных на тонкие эмоции, не нуждающихся в высоком искусстве. Самым простым, а порой единственным способом удержания популярности, т.е. сохранения поклонников является потакание их вкусам. Когда я только-только начала выходить на сцену, старшие товарищи меня предостерегали, мол, с такими песнями выходить нельзя. Что сначала нужно спеть что-нибудь известное, идущее везде и всюду, завести зал, а уж потом, при желании, можно исполнить и что-то другое, условно говоря — свое. Но как-то мне хватило ума или интуиции, или еще чего-то, понять, что одно с другим не соединяется. Какими бы хорошими ни были, например, песни Пахмутовой — они не мои. Кожей своей я их не чувствовала. И их не исполняла.
— Прежде всего, Вам хватило таланта. Это немаловажно. Ведь если бы Вы были не такой талантливой певицей, Вам бы волей неволей пришлось либо петь то, что в массе своей требует публика, либо уходить со сцены. А так Вы не поддались и устояли. В связи с этим вопрос: возглавляемый Вами театр как-то способствует сохранению тех культурных традиций, которые были заложены еще в советские времена, я имею в виду организацию вечеров авторской песни, поэзии — всего, к чему Вы сами тяготеете?
— Представители авторской песни у нас, безусловно, выступают. И вечера художественного чтения нередки. Читают Антонина Кузнецова, Рафаэль Клейнер — у каждого из них по сорок программ! На фоне всей этой разрухи постперестроечной, казалось, что этого жанра, которым дышало все молодое поколение еще недавнего прошлого, уже и быть не может. А он жив, только мало кто об этом знает. Вот я сейчас думаю, как все же меняется время: когда-то на концерты чтецов, которые проходили в огромных залах, было невозможно попасть. Пробраться в зал Чайковского, на читающего стихи Юрского, было пределом мечтаний. Это что-то невероятное было. Представляете, как все деградировало?
— Представляю. Как и то, что теперь, тех, кто в студенческие годы с боем прорывался на поэтические вечера и Юрского, не оторвать от мыльных опер, с каким-нибудь абсолютным бездарем в главной роли.
— Зрителя воспитывать и удерживать на определенном культурном уровне нужно в любом возрасте. Человек расслабляется очень легко. Даже на примере моей жизни это видно. Когда я начинала как певица, я выступала только для студенческой аудитории. Ко мне приходили мои сверстники. Они приходили не потому, что я что-то так уж хорошо делала, а потому, что они знали: я буду петь Новеллу Матвееву, Булата Окуджаву, Юлия Кима.
— Такая потребность в этом была?
— Потребность невероятная. В университете на Ленинских горах в Москве я выступала, чуть ли не каждый месяц: то устный журнал, то еще что-то. Потом у меня начались проблемы с цензурой, я много претерпевала. В конце концов, случился один вечер скандальный, в котором я участвовала, — и все перекрыли. Прошло довольно много времени — уже в качестве слушателя я пришла в МАИ (Московский авиационный институт), где я тоже когда-то очень часто выступала, и сразу почувствовала, как изменился зритель. С чтецов и авторской песни студенчество перешло на ВИА, с ВИА на рок, с рока на попсу.
— Да уж, эволюция зрителя явно не в сторону духовного прогресса.
— Такова действительность. Но кто-то все же не подвержен общим течениям, иначе я бы осталась исключительно со своими сверстниками. Но сегодня это не так: на моих концертах много молодежи.

О ЖИЗНЕУТВЕРЖДАЮЩЕМ И НЕ ТОЛЬКО
— В подтверждение сказанного Вами хочу процитировать нижеследующее письмо:
«Здравствуйте, Елена Антоновна! После каждого концерта все сильнее желание Вам написать. Вы даже не представляете, как успешно Вы делаете из меня Человека, в течение вот уже одиннадцати лет из тридцати имеющихся. Периодически ругаю себя, что не дошла до Вас раньше. Видимо, надо было дорасти. Тогда, после первых же Ваших концертов, у меня впервые в жизни появилась уверенность в какой-то прочности и стабильности. Я поняла, что теперь у меня есть то, что никто никогда, ни при каких обстоятельствах, у меня не отнимет. Мгновенно обострилась реакция на тупость и безмозглость… Но самое главное, я с Вами открыла очень много великих вещей. Например, без Вас я бы до сих пор, наверное, считала, что Левитанский написал только „Диалог у Новогодней елки“, а сборник стихов Пабло Неруды, который мне с детства, почему-то казался немыслимым для чтения, не стал бы потом моей настольной книгой. Ну и, конечно, многое другое. За Левитанского Вам отдельное спасибо. Я впервые встретила в литературе мысли, настолько похожие на свои, да еще и изложенные в таких удивительных стихах. И еще Вы здорово заражаете мужеством и желанием жить. Жаль, что не могу ответить Вам тем же или еще чем-нибудь жизнеутверждающим».
— Понимаете, такого рода письма я получаю. Это вот мои слушатели. Вот этот человек — дошел (до понимания высокого искусства). А сколько еще людей, которые потенциально могли бы дойти? Огромное количество! Но между настоящим искусством и людьми (в массе своей) — незнание. Люди не знают, что ЭТО есть, они не знают ЭТОГО в себе, ЭТО закрыто в них. И если бы их к ЭТОМУ приобщить, то они — раз! — и открыли бы в себе ЭТО.
— Но в настоящий момент приобщают к обратному.
— Именно.
— Означенное письмо, как я понимаю, пришло к Вам по Интернету?
— Да-да, сейчас вообще Интернет стал такой вот во многом даже поддерживающей меня моральной сферой.
— Т. е. у Вас есть прямой контакт со своими поклонниками?
— Есть. Например, я где-то выступила — и сразу получила прямой отклик. Какие-то добрые слова.
— Я потому заостряю на этом Ваше внимание, что недавно в Интернете разразился скандал. Дело в том, что Вконтакте есть многочисленная группа почитателей творчества Алисы Фрейндлих. Группа живая, активная. Участники группы постоянно оставляют свои пожелания любимой актрисе, готовят для нее подарки. Есть в Интернете и неофициальный сайт Лии Ахеджаковой. Так вот на этот сайт «доброжелателями», в кавычках, а скорее всего — его создателем, все пожелания и поздравления, адресованные Алисе Бруновне, были с точностью до запятой перенесены, как пожелания и поздравления, адресованные… Лии Меджидовне! Вот такая вот дискредитация едва наметившегося диалога талантов и их поклонников — прямого контакта публики со своими кумирами — контакта, — что нашло подтверждение и в Ваших ответах, — в равной степени необходимого, как зрителям, так и самим артистам.

О «МУЗЫКЕ И ПОЭЗИИ»
— Елена Антоновна, расскажите подробнее о Вашем театре. Он в своем роде, как я понимаю, уникальный. Что это за театр, и в каком жанре ставятся в нем спектакли?
— Ну, надо сказать, что первоначальный замысел был один, а сейчас он - не то что бы изменился… просто масштаб звучания нашего театра, превзошел первоначальные мысли, чаянья. Я думала, прежде всего, о том, чтобы был дом, в котором рождались бы и процветали песенные традиции, близкие мне, французскому шансону, Вертинскому. Чтобы были песенные вечера, песенные спектакли. Нечто подобное существовало в Москве и до нас, в частности, был театр «Третье направление», режиссера Олега Кудряшова. Ставились спектакли по Галичу, Киму… Но в наше сложное время ни сам коллектив, ни его спектакли, по многим причинам, не выжили.
— У упомянутого Вами коллектива не было своего помещения, а Вы его получили.
— Да! И это было сродни чуду. Ведь я не из тех, кто пробивает себе дорогу локтями. Но везде, видимо, бывают свои исключения. И когда стало ясно, что театру быть, я долго думала, как же точно назвать его. Ведь я так люблю музыку. А музыка для меня возможна только в соединении со стихами. И мы назвали наш театр — театром «Музыки и Поэзии». В нем превалируют музыкальные спектакли.
— А есть и не музыкальные?
— Разумеется, во всех спектаклях присутствует музыка. Но, например, спектакль, в котором я участвую: «Антигона», — драматический. Это спектакль на двоих, и в нем я выступаю в качестве актрисы, а не певицы.
— Но в труппе Вашего театре в основном певцы и музыканты?
— Да. Но когда нужно, мы приглашаем драматических актеров. К примеру, в спектакле «Счастливые дороги», по пушкинским «Цыганам», главную роль исполняет Игорь Гордин из московского ТЮЗа. У нас хороший климат в театре, и к нам идут с удовольствием.
— А что бы Вы выделили из музыкальных спектаклей?
— Во-первых, «P. S. Грезы…» по песням Шуберта и Шумана. В нем, (помимо музыкантов) участвуют четыре певицы. Поют прекрасно — я всегда заслушиваюсь, так звучат их голоса. К тому же они прекрасно существуют на сцене. Второй спектакль — «Абсент», музыка там Равеля, Дебюсси, Форе… и французский шансон. И третий спектакль — «Времена… Года…», где звучат Чайковский, Вивальди, Пьяццолла… Так получилось, что эти спектакли составили своего рода триптих. Фантазия режиссера Ивана Поповски, который их поставил и с которым нам очень повезло, неуемна. Спектакли разные, общее у них, прежде всего, то, что все они вызывают заслуженный интерес у наших зрителей. На эти спектакли трудно попасть.

О ДРАМАТИЧЕСКОМ И ДРАМАТИЧНОМ
— А Вы сами в театрах частый гость? Меня прежде всего интересуют театры драматические. Кому или чему Вы отдаете предпочтение?
— В драматические театры сейчас я хожу с большой осторожностью. Даже те спектакли, которые меня чем-то завораживают, оставляют во мне двойственные чувства. Например, «Дядя Ваня», в театре Вахтангова. Все, кажется, в этом спектакле хорошо, и все-таки нет-нет — да и прорвется эпизод, который явно делался в угоду современным веяниям, а я их не приемлю.
— Вы о чем?
— О том, что если в спектакле нет раздевания и каких-то фривольных штучек, говоря о фильмах — если там нет убийств, то они, в понимании режиссеров, получается, не современны. Какой-то сумасшедший дом. У Фоменко, с театром которого мы дружим, ставка сделана на драматургию и на хороших актеров, но даже там сейчас появились спектакли, которые своими я никак не могу назвать.
— Следующий вопрос, возможно, несколько провокационный. Но не могу не задать его. В одном из своих интервью Вы сказали буквально следующее, цитирую: «… театральные премии — причем подчас высокого уровня — выдаются по определению не вклада в искусство, а соответствия неким принципам защиты новых ценностей. Вручающие премии и те, кто их получают, нередко исповедуют одно и то же. Так получилось, что театр, который я возглавляю, получил за последнее время несколько престижных наград. Но поверьте, не по себе становится от мысли, с кем по соседству ты получил эту награду». Прокомментируйте, пожалуйста.
— Например, в этом году премию («Золотая маска») получил мюзикл «Продюсеры», театра “Et Cetera”, Александра Калягина. Это как раз тот вариант, когда хорошо сделано, а про что сделано, так лучше не думать.
— Я вот иногда смотрю некоторые спектакли и прихожу к выводу: посмотреть бы это на иностранном языке — было бы лучше.
— Да, это тот самый случай. Хотя пошлость все равно была бы видна, по интонации, по всему… Но сама постановка хорошая. Егор Дружинин (исполнитель одной из главных ролей) великолепен. Но я не могу про это, не хочу про это, не в силах эти скабрезные куплеты слушать. Не мое это все. Но премию им дали. Не помню, какую. И что мы получали, не помню. Мне это не важно: для меня премия — это наличие зрителя определенного качества.
— А как Вы относитесь к тем экспериментам, что проводит нынче в Александринке Валерий Фокин? Видели ли Вы что-нибудь из его последних творений?
— Нет. Фокина я помню по «Превращению» с Костей Райкиным — потрясающий спектакль, — по «Шинели» с Нееловой. Фокин способен на очень тонкие вещи, но, к сожалению, он также способен без всякой меры перенимать «дух времени». Дух времени в кавычках.
— Фокин семимильными шагами давно идет впереди времени. С его духом у него явная передозировка.
— И у Кирилла Серебренникова тоже. Они талантливые, но для них важно взять классику и вывернуть ее шиворот на выворот. Но зачем? Вот и Додин для меня стал загадкой. Я все время думаю: что должно меняться в личности режиссера, если он начинает ставить то, что он сейчас ставит. Все спектакли Додина, которые мне до определенного момента удалось посмотреть, меня потрясали. Но вот я иду на «Короля Лира» — и еле досиживаю до конца.
— Т. е. режиссерский посыл: «голый человек на голой земле», — ничего не оправдывает?
— Не оправдывает. Что это за мания — раздевать своих актеров? Зачем это?! Что происходит? Петр Семак — актер талантливый. Но вот что ему делать? Куда ему деваться? Уйти из профессии — очень трудно, не подчиниться воле режиссера — невозможно. Какая же это душевная травма у человека. Как это грустно. И я думаю, какое счастье, что я сам себе режиссер. Что я в своем полете.

О ДУХОВНОМ СТЕРЖНЕ И ВЕЛИКОЙ АКТРИСЕ
— У Вас Додин вызывает удивление, а у меня, скажем, Эльдар Рязанов, который абсолютно голых людей не снимает, но все что он снимает в последние годы вызывает у меня, мягко говоря, удивление.
— Я была буквально шокирована финалом «Андерсена». Как он меня огорчил, нельзя же было так заканчивать фильм.
— Вы имеете в виду монолог Бога-Тихонова?
— Да. В финале, как и во всем фильме, очень много всего, снятого в угоду сегодняшнему дню. Хотя Рязанов — режиссер удивительный, замечательный.
— Ваша заслуга в том, что Вы по-прежнему высоко держите свою творческую планку. Поэтому интересно узнать, кого бы лично Вы отметили, как непоколебимого творца — художника, не идущего на поводу у сомнительных новшеств?
— Для меня было бы немыслимо, чтобы Булат Окуджава в наши дни сотворил что-нибудь эдакое! Потому что стержень духовный у него был настолько силен, что его сломить было бы невозможно.
— Высоцкий тоже в «Единую Россию», думаю, не вступил бы. Вы участвуете в концертах его памяти?
— Я один раз очень давно участвовала. В этом году в « Своей колее» тоже должна была, но заболела. У меня сейчас программа «На свой необычный манер», составленная из песен Жака Брэля и Высоцкого.
— Она уже готова?
— Да, я ее уже работаю. Работаю в совсем маленьком пространстве, в пространстве нашего театра в Москве, хотя эта программа может выдержать и гораздо большее.
— Это не тот проект, который вы с Никитой Высоцким задумали?
— Нет. Никита сейчас очень занят. Но мне кажется, что я уже подвигла его на то, что бы он спел несколько песен своего отца, и не теряю надежды на совместное творчество с ним.
— В фильме «Дульсинея Тобосская» за кадром Вы поете песню, которую в одноименном спектакле театра им. Ленсовета пела Алиса Фрейндлих. Видели ли Вы этот спектакль? И раз уж так вышло, что в своей беседе мы упомянули эту Великую актрису, не скажете ли Вы о ней несколько слов?
— Да, когда-то давным-давно я видела Фрейндлих в роли Дульсинеи. Это потрясающая актриса. И мне очень грустно, что из-за постоянной занятости она не может прийти в мой зал. Мне кажется, что те песни, которые я пою и которые она не может знать по определению, могли бы быть ей интересны. Я хотела бы познакомить ее с миром моих песен, но пока не получается. И надо сказать, что в то время, когда она играла Дульсинею, у нее потрясающе звучал голос, сегодня он, к сожалению, так не звучит. И тут дело не в возрасте. Примером тому — Кобзон, в плане владения голосом он гений, аппарат у него какой-то фантастический. Что еще сказать? Фрейндлих — актриса невероятного обаяния. Ее обаяние можно сравнить только с обаянием животного в кадре. И в какой бы роли я ее не видела — это всегда прекрасно.

О СВОЕМ И О СВОИХ
— Говоря о Фрейндлих, мы плавно перешли к Петербургу. В нашем городе выступаете только Вы, со своими сольными проектами? Или Ваш театр тоже к нам приезжает?
— Как раз сейчас идут переговоры о том, чтобы три спектакля театра Музыки и Поэзии показать у вас в сентябре. Дело в том, что я сама разъезжаю довольно много, потому что у меня гастрольные тропинки проторены еще в те времена, и мои зрители есть во всех больших городах бывшего Советского Союза. В города, где я раньше не пела, я не поеду, потому что там никто не придет на мои концерты, там нет моего зрителя.
— Вы много гастролируете?
— Я пожизненно разъезжающий человек. У меня не было ни одного сезона, когда бы я никуда не ездила. Поэтому в свои города я езжу раз в полтора-два года. Мне достаточно, больше мне не нужно. А у молодых пока нет такой перспективы, и это очень грустно.
— Что за программы Вы привезли на этот раз в Петербург? Я не оговорился — программы. У Вас два концерта подряд, но концерты разные.
— Разные. Впервые мы пошли на эксперимент — сделать один из концертов концертом по заявкам. Это был не совсем свойственный мне шаг, но захотелось посмотреть, что это будут за заявки. Не то, чтобы мои близкие друзья мне сказали: я люблю это, я люблю то. А чтобы высказали свои пожелания те, о чьем мнении иным способом не узнаешь. Здесь как раз Интернет помог. Мне было интересно, какие песни самые популярные. И такой случай представился. И вот еще что меня потрясло. Бывает — запишешь какую-нибудь песню, а потом о ней и забудешь. Так произошло с песней из фильма «Белые одежды», который я, к сожалению, так и не посмотрела. А зрители мне напомнили. Я послушала и поразилась: как это я забыла?! Стихи очень стоящие. И вот на эту песню, которую я даже не помнила, поступило несколько заявок. Есть песни совсем беззащитные, по-особому трогательные, но не такие яркие, как другие. И их тоже просят спеть.
— Оба концерта по заявкам?
— Нет, один. Вторую программу я составляла, исходя из собственных предпочтений.

О ПЕСНЕ, КАК О ЖИВОМ СУЩЕСТВЕ
— Беззащитная песня — подобное определение неоднократно встречается в Ваших интервью. Как оно родилось? Что побудило Вас назвать песню беззащитной?
— Это определение, как Вы понимаете, родилось в сложной ситуации. Сложные ситуации, которые нам преподносит жизнь, всегда уроки. Задним числом я очень благодарна судьбе за них, хотя моменты, когда я эти уроки извлекала, были для меня если не трагическими, то очень драматичными. Однажды мне довелось выступать в зале, где сидели пьяные шахтеры. В те годы я ездила (по городам и весям) с эстрадной певицей, и мы пели с ней по одному отделению. Должна сказать, что мое имя на афишах не печаталось, дабы не отпугнуть аудиторию. Я была как антураж. Но работать первое отделение мне было нужно. Вот тогда, выступая перед пьяными шахтерами, я четко поняла, что есть свой зритель, есть зритель неподготовленный и даже враждебный. Когда я вышла и спела им что-то, реакция была — сами понимаете (шум, гам). И вдруг на меня что-то снизошло — я произнесла речь, после которой они, как это ни странно, успокоились.
— И что же такого Вы им сказали?
— Я сказала, что песня — это живое существо, что она похожа на растение. Если растение воткнуть в песок, то оно не выживет — ему нужна благодарная почва. Растению необходимы солнце и дождь. Так и с песней — она беззащитна и требует тишины. В общем, что-то я эдакое произнесла — и шахтеры замолчали. После концерта ко мне подбежал директор клуба и наговорил мне много добрых слов. Впоследствии мне сильно помогло его письмо, присланное им в Москонцерт.
—???
— На меня настучала женщина-администратор, которая нас возила и которая относилась ко мне, как к чему-то не от мира сего: мол, вот здесь нормальные люди исполняют эстрадные песни, а тут выходит не понятно кто и черт знает что поет. Она заявила, что я оскорбила рабочий касс, обозвав его «неплодородной почвой». У меня были неприятности. От меня требовали петь то, что хочет зритель.
— И тут письмо от директора клуба шахтеров?
— Да. В нем он благодарил меня за тот репертуар, что я пою. И я сказала тем, кто принуждал меня петь то, чего я петь не могла: «Смотрите: есть и те, кто относится ко мне с благодарностью».
— И Вы отстояли свое?
— Я всегда держала свою линию. Потому что с самого начала меня поддерживали мои сверстники — студенты, которые меня буквально на руках носили. И мне было трудно смириться с тем, что я вот так сильно это люблю, а какой-то более знающий, более опытный человек этого не понимает и не любит. Что он к этому (высокому искусству) не готов, его к этому не приучили.

О ПЕТЕРБУРГЕ И ГЛАВНОМ ЗАБЛУЖДЕНИИ
— Елена Антоновна, последний вопрос. Что для Вас Петербург и какое место в Вашей жизни он занимает?
— Очень люблю. Просто — очень люблю этот город. В принципе, я должна была родиться в Петербурге, тогда еще Ленинграде. Мой брат здесь родился, но обстоятельства вынудили моих родителей уехать — моего отца выслали, как грека… Люблю, может быть, потому, что с самого начала здесь сложилась доброжелательная аудитория, появились мои зрители, что по сию пору со мной. Я очень благодарна Микаэлу Таривердиеву, с которым я впервые сюда приехала. Был эпизод, когда бывший директор зала у Финляндского вокзала, по фамилии Пастернак, меня просто спас — выручил из очередной напасти, когда на меня написали большое (обличительное) письмо. У нас должны были состоятся гастроли в Ленинграде, и их уже собирались отменить. Тогда Пастернак позвонил в министерство, с просьбой разрешить выступления. Он пообещал привести на один из моих концертов комиссию по идеологии. И на этих условиях мне разрешили-таки выступить. В общем, здесь особенно надо держать ухо востро.
— Почему?
— Понимаете, во мне всегда сидит редактор — проходит концерт, я анализирую, что и как было сделано. Мне всегда хочется, чтобы песня прозвучала так, как она того заслуживает. Не всегда получается, а по реакции зала — все отлично. Но расслабляться нельзя. Надо помнить, что тут — в Петербурге — слишком доброе ко мне отношение. Некоторые артисты (избалованные неприхотливой публикой) настолько в себе уверены, настолько не контролируют себя, что диву даешься. Артисты иногда принимают то, как на них реагируют зрители, за то, что они есть. И в этом их глубочайшее заблуждение.

Петербургский частный театральный портал
Павел Чердынцев, 10.07.2010

Другие