+7 (499) 246-81-75
Касса работает с 11:00 до 19.30. с Пн. по Пт. В субботу и воскресенье с 11.00. до 18.00.

Елена Камбурова: «Герои — зрители, а не артисты»

Маленькая хрупкая женщина с непослушными, крупными кудрями вокруг головы. Плечи сутуло сведены, будто устали держать тяжелую ношу. Но вдруг на кульминации песни она распрямляется, раскидывает тонкие руки — и становится огромной, сильной, страстной. И полный зал (на ижевском концерте в филармонии вновь, как и всегда, был сумасшедший аншлаг) захлебывается аплодисментами.

Кто-то называет Камбурову отечественной Эдит Пиаф, и искренностью и выбором жизнеутверждающих песен она в самом деле похожа на великую парижскую шансонье. И все-таки Камбурова другая. Ей тема — не только судьба маленькой, одновременно слабой и способной вынести все женщины. Она поет о том, как через любую боль, через страх и одиночество прорастает всепобеждающая красота жизни — простой жизни, основанной на любви к земле, небу, птицам и травам. Поет о несбывшихся героях и о тех, кто героем стал, но никогда не позволит себе кичиться этим.

— Елена Антоновна, сегодня впервые в нашем городе вы спели песню Юлия Кима об артистах и зрителях. О том, что снимая сценический костюм, актер перестает быть благородным рыцарем, отважным героем, превращается в обычного человека с домашними проблемами, и, самое главное, совсем не обязательно благородного и отважного в житейских мелочах.

Актер действительно часто не является носителем тех качеств, которые он играет. И не всегда хороший актер — хороший человек. А в зрительном зале есть мечтатели, романтики. И по большому счету именно хороший зритель важен на спектакле, потому что именно он выходит из зала вдохновленный, именно он переосмысливает свою жизнь, именно он уносит с собой идеалы Дон-Кихота или Робин-Гуда, и в этом он выше любого самого гениального актера, который снимает с себя роль вместе с гримом. Из зрителей рождаются герои, не из артистов!

— Почему вам так важно говорить об этом со сцены?

Чтобы сказать, что и зрители бывают разные, и актеры. И зрители есть, уходящие с любого спектакля «пустыми», и актеры есть, несущие свое дело, как миссию, пропускающие все через себя. Просто актеров таких, мне кажется, меньше, чем легко снимающих и надевающих маски. Школа песен Булата Окуджавы, к которой я себя отношу — это школа жизни и всего, что может впитать на земле душа. Я учусь в этой школе пожизненно. Может быть, поэтому не могу формально петь ни одну песню. Я могу спеть формально одну фразу, но не больше. Потом погружаюсь в песню всем сердцем снова. И в этот момент я учусь, осознаю внутри себя понятия «совесть», «благородство» и «достоинство». Это сегодня не в чести, мягко говоря, и те, кто защищают эти категории, кажется немодными и несовременными во всем мире, не только в России. Потребительские интересы занимают людей больше. И в этой ситуации честная песня даже становится для людей раздражителем: они не хотят, чтобы им напоминали, какие ценности они предали. Но если у тебя все хорошо, это значит, что необходимо вспомнить о тех, кому сегодня плохо. В стране столько бомжей, бедствующих стариков, невылеченных детей, беззащитных бездомных животных. Общество в целом грубое, невежественное и несердобольное, поэтому помощи всем им ждать неоткуда. Но надо сказать, что среди актеров все же много милосердных людей. Когда я занималась письмами в защиту животных, только один человек отказался их подписать. Остальные сделали это без вопросов.

— Ваши программы — это концерты или спектакли?

Трудный вопрос. Один уважаемый в профессии человек сказал мне, когда я была совсем молоденькой: ты певица, вот этим и занимайся на сцене. Нечего мешать одно ремесло с другим, не актерствуй. А я всю жизнь опрокидывала эту установку. И переодевалась мгновенно на сцене, и колесом пройти могла, если это было уместно. Сейчас я играю в спектакле «Антигона» по Софоклу, в котором я просто драматическая актриса. Но и когда я выхожу в сольной программе, я не очень понимаю, что я певица. Просто голос слушается тех устремлений, которые диктует строка. Он сам туда взлетает, повинуясь моим искренним желаниям выразить то, что заложено в песне. Иногда я думаю, что человеческие связки в принципе не способны выполнить такую задачу, но я очень хочу, очень настраиваю свой организм, говорю «Надо!», — и голос появляется. Научить этому я бы никого не взялась. Учить можно вокалу, а тут дело не в связках и дыхании, а во взаимоотношении с песней. Иногда ведь можно не подниматься громче шепота, и это все равно будет пение. Когда пришла звуковая аппаратура, она позволила укрупнить некоторые едва заметные вибрации. Это очень хорошо, конечно. Теперь можно использовать и яркие краски голоса, и совершенно бестелесные, и они дойдут до последнего ряда зала. Это как кино по отношению к театру, когда стало можно на крупных планах увидеть крупный план лица, тень ресниц на скуле, нервно дернувшуюся жилку на щеке. То, что из зрительного зала раньше было не видно, а когда можно стало увидеть на экране, мы поняли, насколько сдержаннее, интимнее и вместе с тем глубже может играть актер.

— Почему вы много поете на русском, французском, даже польском, а на английском — практически никогда?

Русская поэзия еще до недавнего времени сохраняла традиции от Пушкина, Тютчева, потом от Самойлова и Левитанского. Она тонкая и глубокая. Во французском шансоне эпохи золотого века (Жака Бреля, Шарля Азнавура, Пиаф) тоже эти глубина и вкус были. Был потрясающий сплав поэзии, музыки, аранжировки, артистизма. А потом массовая культура (как правило, англиязычная) очень сместила чашу весов. Искренние, глубокие певцы во Франции сейчас занимают некоммерческую нишу, они — неформат. Как и я неформат в нашей стране, впрочем.

— Значит, в вашем репертуаре совсем нет песен, написанных на стихи, родившиеся уже в 21 веке?

Я стараюсь в плеяде молодых поэтов найти то, что меня потрясло бы. Я хочу этого потрясения, я открыта ему. Но нахожу что-то с большим трудом. Получается, мне лучше сто раз повторить Пушкина, чем петь что-то новое только ради того, что оно «современное». Я по этим правилась жила, живу, и, видимо, с ними и буду продолжать…. Мне дают много песен слушать, и стихи приносят за кулисы, и иногда что-то даже краешком «цепляет». И я думаю: неужели отыскалось то самое, нынешнее. А потом беру томик Бунина, перечитываю, и понимаю, что Бунин выше и масштабнее, и вернее в десяток раз. И снова пою Бунина. Но я ведь допускаю, что многое мне не попадает. Я жадно читаю, но понимаю, что за кругом моего зрения остаются еще многие и многие поэты. Как только у меня появился свой театр, мне очень захотелось, чтобы мы ставили нерукотворные памятники поэтам. Первый спектакль-посвящение был по песням Булата Окуджавы («Капли датского короля»). И я думаю, что если когда-нибудь в России будут так же знать и любить песни Булата, как это было в те годы, когда я начинала петь, то наступит выздоровление общества. Его песни требуют избранного состояния. Если пребывать в нем, совершить зло просто невозможно. А сейчас работаем над спектаклем о Юрии Левитанском.

— Именно о песнях на стихи Юрия Левитанского хотелось спросить. У половины зала на них перехватывает дыхание и подступают слезы. И если их петь, проживая, то ведь исполнителя тоже должны рыдания душить. Как вы с этим справляетесь?

Эти песни петь формально невозможно, это правда. И я просто борюсь со слезным спазмом, который действительно сдавливает горло. Просто борюсь. У меня даже физическое упражнение для таких песен есть: нужно заранее взять очень большое дыхание, и тогда появляется возможность спеть это и не сорвать песню плачем. И потом, я помню главный посыл Левитанского: «Жизнь все равно прекрасна». Так и пою, так и живу.

Удмуртская правда
30.01.2013