+7 (499) 246-81-75
Касса работает в пн-пт с 11-00 до 19-30. В сб и вс с 11-00 до 18-00 без перерыва на обед

Елена Камбурова: «Меня легко обвести вокруг пальца». Нижегородский рабочий

Погас свет, на сцену вышла хрупкая и скромная с виду женщина и запела: «Не запирайте вашу дверь — пусть будет дверь открыта…» Два часа живого звука, два часа надрыва, два часа правды. «Елена Камбурова поет только настоящую поэзию. И вообще она вся настоящая!» — сказала мне как-то известный тележурналист Нина Зверева. О том, что певица честна перед зрителем в своих эмоциях, самоотдаче, я и сама уже знала, когда в январе, потрясенная, уходила с ее концерта. И вот в сентябре в Большом Болдине нас вновь свел фестиваль «Живое слово».

Евстигнеева люблю пронзительно

- Елена Антоновна, в этот раз мы встретились на фестивале, цель которого — сохра?нение русского языка. Но все-таки, может быть, не стоит так усиленно его сохранять?

- Знаете, те слова, которыми люди разговаривали в XIX веке, мне очень милы. Грустно, что многих из них русский язык лишился. Среди этих слов, может быть, одно из самых главных — глагол «внимать», то есть внимательно слушать. Не «слушать», не «слышать», а «внимать». Взамен пришли другие слова — не лучшие, которые выражают далеко не лучшие поступки и не лучшие отношения людей.

- У каждого человека есть свой круг людей, к мнению которых он прислушивается, кому внимает. У вас кто входит в этот круг?

— Для меня этот круг очень широк. Он лежит не только в сегодняшнем времени, но простирается в глубь веков. Неважно, когда и где было написано произведение, если оно волнует меня сегодня настолько, что хочется это волнение передать еще кому-то То, как писал Федор Тютчев, для меня сокровище. Не говорю уже о Пушкине. Беллу Ахмадулину я тоже очень люблю, потому что она взяла в свои руки эстафету старинного слога. Так же как и Юрий Левитанский, и Арсений Тарковский.
  
— А если отвлечься от поэзии? Знаю, например, что судьба вас сводила с Евгением Евстигнеевым…

— Он, конечно, очень обаятельный человек и один из моих самых любимых актеров. Я трижды встречалась с Евстигнеевым. Последний раз незадолго до его отъезда на операцию, которая закончилась трагически. Он был тогда тихий-тихий, добрый. Очевидно, были у него какие-то нехорошие предчувствия. А первый раз мы встретились во время застолья у моих друзей. Он так просто держался, в нем абсолютно не было звездности. Меня потрясло, какой он азартный человек. Он не очень умел играть на гитаре, но взял ее и уже не выпускал из рук. Второй раз я была у него на дне рождения. Приглашен был Леонид Енгибаров, который и взял меня с собой. Моя любовь к Евстигнееву пронзительная.


В «Рабе любви» со мной пел Михалков

— Вот заговорили о кинематографе. А вы ведь пели в замечательных фильмах. Например, у Никиты Михалкова в картине «Раба любви». Но, наверное, когда происходила запись песни, вы еще не видели сам фильм. Как же режиссер объяснял вам, что нужно сделать?

— Тогда, в советские времена, все было четко. Картина должна была быть сдана через три дня. Михалков в панике, потому что ему не нравились эти два эпизода, которые до меня человек восемь или девять записывали, притом в основном мужские голоса (Михалкову казалось, что мужские лучше). Наконец он понял, что нужно сделать что-то иначе. Обо мне вспомнили в последний момент. Я очень жалею, что тогда запись песни не снималась на кинопленку. Первый и последний раз в жизни запись состояла в том, что режиссер стоял вот так vis-a-vis и буквально вместе со мной пел очень красиво, пронзительно, трогательно.

— В вашей жизни был творческий период, когда вы работали с Микаэлом Тариверпдиевым

— Первой песней, которую я записала в кино, стала «Маленький принц» Микаэла Таривердиева на стихи Николая Добронравова. После этого началось наше творческое содружество. Приходилось довольно сложно, потому что в тот период Таривердиев был не в чести, хотя вроде бы ничего антисоветского в его произведениях не было. И мне было чему поучиться у его произведений: не столько вокальным вещам, сколько ощущению свободы слова и уважению к слову. Слово должно быть окутано тишиной, ему должно быть комфортно, оно должно дышать, его нельзя затаптывать, если оно что-то значит. На произведениях Таривердиева я поняла, как слово надо любить.

— Елена Антоновна, но теперь вы сама руководите театром. Как вам, такой хрупкой, это удается?

— Когда есть точная задача и любовь, то рождается и бесстрашие. Я, наверное, нетрадиционный руководитель. Мне очень трудно требовать. Я могу лишь желать чего-то, говорить о своей мечте, своих надеждах тем, кто рядом со мной в театре.


Стояние на сцене для меня — экзамен

— Во время прошлой нашей встречи вы вспоминали строчки Юрия Левитанского «Спаси меня, моя работа». Вас она тоже спасает? От чего?

— Спасает от суеты, от огорчений, которые неминуемы в нашей жизни… От стрессов даже. Когда такое состояние наползает, я знаю точно, что первое настоящее лекарство — именно репетиции, выступления. И вот здесь все отступает, потому что невольно эмигрируешь в другое время, в другие обстоятельства, в другую атмосферу, где все идет по другим законам.

— А что, стрессы часто бывают? Вы ведь свободный художник — ни от кого не зависите, работодатель вас не мучает…

— Ну, бывают… по разным причинам. Есть какие-то глобальные стрессы, связанные с историей России вообще, с тем, в каком времени мы живем сегодня. С тем, что хотелось бы многое изменить, но масштаб твоей деятельности не такой, чтобы можно было это что-то поменять. Поэтому живу по принципу «Делай что должно, а там будет как будет».

— Когда вы девочкой приехали покорять столицу, но не поступили, куда хотели, и доходило до того, что ночевали на стройках, тогда чем спасались?

— Было, было. Там спасало Слово, которое пожизненно становится спасительным для всех и для меня, — надежда спасала. Надежда, что что-то произойдет в моей жизни, и все равно как-то я состоюсь — вот в этом стоянии на сцене, в чем-то, что меня позвало. Мне важно было верить в то, что внутренний голос, который меня позвал, позвал правильно.

— Вы были уверены, чтосцена — это ваша стезя?

— Да. Это непостижимо почему. Казалось бы, ничто к этому не располагало.

- Долго пришлось бороться с сомнением: «А вдруг не получится?»

— У меня это пожизненная история. Я каждый раз на сцену, к сожалению, выхожу как на экзамен. Думаю, что, может быть, я все-таки не достойна туда выходить, ведь это очень большая ответственность. Мы же забираем у наших зрителей довольно большое количество времени. А жизнь человека не очень велика. Значит, надо оправдать это время, чтобы оно не было пустым для человека. Такая же ответственность у писателей, у режиссеров — у всех. Но со стороны артистов, художников я очень часто вижу безответственность. Во все века и времена для многих важно было, в общем, показать себя, заработать денег, а плоды их не интересовали. И сегодня как раз мы живем в такую эпоху, когда это норма.

— Вам приходится прибегать к знаменитому методу Станиславского: вспомнить о каком-нибудь тяжелом моменте своей жизни, чтобы вышибить слезу?

— Да нет. Просто эти песни, эти стихи настолько трогают меня. Когда ты в них проникаешь, они не могут тебя оставить равнодушной. Только слезы на сцене как бы не приняты. Но, тем не менее, они накатывают. «Не стыдитесь слез, молодые поэты!»

— А в жизни часто возникает желание разрыдаться?

— Да, конечно, бывают моменты. Я считаю, что, если это не истерика, слезы очищают душу. Слезы ведь тоже очень разные: слезы сострадания, слезы умиления, когда тебя что-то так потрясает, что они невольно на глаза наворачиваются.

— Елена Антоновна, скажите, вас легко обвести вокруг пальца?
— К сожалению, да. Жизнь изобиловала такими случаями. Я, в общем, постоянный школяр.

«Нижегородский рабочий»
Лиза Коршуль, 5.10.2007