+7 (499) 246-81-75
С 16 июля по 3 сентября Касса театра закрыта. Билеты на спектакли сентябрьского репертуара можно приобрести на нашем сайте.

Красота против цивилизации. "Независимая газета", П. Руднев

Вышла четвертая постановка, связывающая один из самых заметных маленьких театров Москвы с режиссером школы Петра Фоменко Иваном Поповски. Природа музыкального песенного театра Елены Камбуровой подарила Поповски право не опираться на слова, развиваться на территории невербального театра, а Поповски дал этому театру, быть может, наиболее ценное и редкое подношение — авторскую режиссуру.
Иван Поповски модернист и декадент, человек эпохи Сецессиона. Он поклоняется плавной цветочной линии и насыщенной, увядающей красоте эпохи упадка, лишенной идеологической нагрузки. Поповски в историю русского театра войдет как постановщик драматургии Цветаевой и Гумилева, как художник поэтической метафоры и эстетизма на грани отчаяния. Один из его спектаклей в Театре Камбуровой назывался «Абсент» — там в плавящем, сжигающем предметы флюоресцентном кислотно-зеленом свете блоковские прекрасные дамы пели французские шансоны на стихи поэтов Декаданса. Галлюциногенная реальность Поповски явно интереснее здешности.
В его «Отравленной тунике» по пьесе Гумилева герои в костюмах сербской художницы Ангелины Атлагич словно бы спускались с византийских фресок, повторяли иконописную пластику рук, светили тусклым светом сапфиров и рубинов, стараясь соответствовать обезжиренным, вытянутым по вертикали образам проторусской живописи, его ликам в мерцании свечей. И в этом ожившем картинном мире виделся тот же призрак несуществующей Атлантиды — чаемой, творимой легенды, некогда существовавшей, но более невозможной, словно бы готовой моментально саморазрушиться, стоит только театральный свет «переключить» на свет московского солнца.
В Театре Елены Камбуровой Иван Поповски постоянно работает с квартетом поющих актрис: он использует весь потенциал женского изящества — от милых фарфоровых куколок из ларца до валькирий, летящих на мщение, от прилизанных институток в домашнем театре до смертоносных женщин модерна со стилетом в семи покрывалах.
Новый спектакль Поповски «Времена… года…» формально принадлежит тому же циклу, в котором выполнены «P. S. Грезы», «Абсент» и другие работы в Театре Елены Камбуровой. Оркестр под управлением Олега Синкина, находящийся наверху сцены, на «ангельском» месте, превращает заглавный природный цикл Вивальди в тугую стену звука, в плотную звуковую завесу с таким характерным мюзикловым звучанием, словно бы «с турбонаддувом». Четыре певицы поют разряженные вокализы, обретая благодаря множеству сценических фокусов Поповски самую разнообразную образность. Сцена в театре Елены Камбуровой крошечная, зауженная, без должной глубины, но даже здесь художник Константин Лебедев в буквальном смысле слова смог рассовать, утрамбовать множество «картинок», которые открываются нам постепенно, по принципу луковицы.

Первые сцены — чистый «театр художника», ожившие картинки. Под черным, туго натянутым пологом оживает целый планетарий — театр света: игра мотыльков, световые пятна, волнение ткани, божественный, «внутренний» свет, который выжигает ноты, летящие к небу. Затем еще, еще и еще — идиллические картинки уютного дома, домашнего театра, аквариума, другие скетчи и каприччио. Иван Поповски набрасывает нам образы красоты этого мира, видимо, не заботясь о той клеевой основе, которой можно соединить мозаику.
Но все решает резкая кода, когда сменяется музыкальный ряд. Чайковский и Вивальди уступают место аккордеонному Астору Пьяццолле. Страшным, мрачным движением подымается с планшета огромное панно с видом мегаполиса — картинка хорошо развитой цивилизации. Кажется, что это Сингапур — город колоссальных мегалитических небоскребов, вгрызающихся в небо, увиденный глазами птиц. Девушки, надев белые комбинезоны и став, очевидно, ласточками, имитируют движение вверх, словно бы лезут на крышу небоскреба. Перед ними — огромный город, перерезанный, перевязанный проводами коммуникаций. Здесь происходит кульминация спектакля — оркестр, не переставая играть Пьяццоллу, выстраивается на сцене, и ласточки, которых физически мучает и тревожит задиристая, рваная, дерзкая музыка урбанистического Пьяццоллы, начинают продираться сквозь строй музыкантов, проталкиваться словно через колючую проволоку. Мучительность и взнервленность этой сцены, взнервленность ласточек в полете над городом, заслонившим небосвод, бешеные однотипные закольцованные «болероподобные» виражи Пьяццоллы, музыки больших, убивающих, пожирающих человека городов — все это складывается в одно большое апокалиптическое видение.
Модернистский художник, испытывающий немоту перед торжеством урбанизма, заполняет любое пустое пространство образами красоты, как дикорастущими джунглями, готовыми в любой момент отвоевать территорию у урбанистической культуры. Художник судорожно, неистово цепляется за любое проявление красоты, чтобы остановить распад — распад в том числе и в своей голове, полной зеленой жижи абсента, без которого любой человек в городе не выживает. Отчаянная рамка красоты против агрессивного наступления города. Задиристый, навязчивый и дерзкий Пьяццолла против естественности классических виражей музыки Вивальди. В таком финале видится вполне внятное обоснование сценического цикла Ивана Поповски, его мощная кода.

«Независимая газета»
Павел Руднев, 10.11.2008

Другие