+7 (499) 246-81-75
Касса работает в пн-пт с 11-00 до 19-30. В сб и вс с 11-00 до 18-00 без перерыва на обед

Святая наука расслышать друг друга. "Экклезиаст"

Нынешним молодым слушателям этот голос знаком из детства, из телевизора — «Спи, моя радость, усни» в старой заставке передачи «Спокойной ночи, малыши», «Мы маленькие дети, нам хочется гулять» в фильме «Приключения Электроника»; «Мальчишки и девчонки, а так же их родители» в заставке «Ералаша»; «У пони длинная челка из нежного шелка» в мультфильме «Пони бегает по кругу». Однако сейчас, когда настоящее искусство задвинуто на периферию воинствующим ширпотребом масс-медиа, к сожалению, далеко не все из тех, кто помнит из детства песенки Сыроежкина или колыбельную «Спокойных ночей», знают имя обладательницы этого голоса. А из тех, кому знакомо это имя, не все знают, что представляет собой творчество этой певицы помимо песен в телепередачах и кино.
Народная артистка России Елена Антоновна Камбурова создала особый жанр искусства, в котором ей удалось слить в единое органичное и целостное явление высокую поэзию, дивную музыку и драматургическое начало. Это театр, но его основа — не лицедейство, а на предельной искренности напряженный нерв, в котором — не игра и не ремесло, но одна из граней жизни души. Елена Антоновна собрала единомышленников в свой Театр Музыки и Поэзии в Москве. Вместе с музыкантами Олегом Синкиным (клавишные) и Вячеславом Голиковым (гитара, скрипка) Камбурова создает программы из произведений Окуджавы, Высоцкого, Жака Бреля, Юлия Кима, Новеллы Матвеевой, из стихотворений Ахматовой, Гумилева, Мандельштама, Цветаевой, Бродского, Юрия Левитанского — положенных на музыку Владимиром Дашкевичем, Александром Лущиком, Ларисой Критской, Еленой Фроловой. Можно назвать еще множество замечательных имен, но если во многих случаях исполнитель лишь передает слушателю созданное композитором и поэтом, то творческий гений Камбуровой — это всегда сотворчество, причем в отношении Елены Антоновны с уверенностью можно сказать, что творческий вклад исполнителя в произведение здесь не меньший, чем роль поэта или композитора.

Настоящий художник, придя к вере, не превращается в пропагандиста: так и в творчестве Елены Антоновны ее православие звучит тактично, не напористо — поэтому те, кому православие близко, безусловно, увидят его влияние на душевный мир певицы — но кто-то этого и не заметит, и удивится, наверное, узнав, что Камбурова — воцерковленный православный человек; одна из важнейших для нее сейчас сфер деятельности — православная радиостанция «Благо» Ново-Голутвинского женского монастыря в Коломне. Именно за эту деятельность Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II наградил в сентябре 2005 года Елену Антоновну орденом преподобного Сергия Радонежского III степени.
В конце минувшего года началось общение с Еленой Антоновной клуба «Экклезиаст». В ДК «Сокол» состоялся организованный «Экклезиастом» концерт, билеты на который разошлись в три дня, и в оставшиеся после этого две недели до концерта липчане тщетно осаждали звонками ДК «Сокол», областную филармонию и Христо-Рождественский храм, при котором находится наш клуб. Зал был переполнен, и общий душевный подъем присутствовавших в зале не поддается описанию. Первую часть концерта отличал лейтмотив соприкосновения музыкально-поэтического творчества с духовной жизнью христианина. Название концерту Елена Антоновна дала из строчки Окуджавы — из «Дорожной песни», ставшей известной в середине восьмидесятых именно в ее исполнении: «Святая наука расслышать друг друга».
На концерте было большинство «экклезиастовцев»; за немногим исключением ребята до того дня слушали музыку абсолютно иных направлений и стилей, но никто не высказал сколько-нибудь отрицательного впечатления. Вот некоторые из комментариев:

Ирина Кривонос:
На концерте такого рода я оказалась впервые; когда шла туда, не предполагала, что творчество этой певицы настолько приникнет в душу. До этого я бывала только на рок-концертах — heavy metal, русский рок? А тут? Атмосфера таинственности (кстати, очень хорошо было подобрано освещение) помогла погрузиться в мир какой-то философской и в то же время чувственной творческой волны. Трудно подобрать нужные слова для описания этих чувств. Там я забыла обо всех своих суетных тревогах. Очень поразил вокал Елены Антоновны: сильный — и легко переходящий от густого и низкого до легкого и «прозрачного». Запомнилось ощущение от мира творчества Камбуровой как от чего-то необыкновенно красивого, сильного и величественного, непохожего ни на что другое.
Павел Неснов написал в своем блоге («живом журнале»): сказать что было здорово — ничего не сказать, там просто надо было быть, весь концерт по мне бегали мурашки величиной с кулак младенца.

Кристина Капелькина:
Камбуровой было мало. Каждая новая песня приближала концерт к концу, а ее хотелось слушать еще и еще, совершенно забывая о времени — и месте, где находишься. За всю жизнь я никогда не видела ТАКОЙ игры. Я верила каждому ее движению и слову. В ее музыке хотелось раствориться и остаться.

Е. А. Камбурова: Есть на Украине такой провинциальный городок, Хмельницкий... Там прошло мое детство. Было радио, которое не смолкало весь световой день. И все, что я слышала по радио, ложилось на мои ушки и душу. На украинском радио тогда звучало трио бандуристов, эстрадные певцы того времени: Клавдия Ивановна Шульженко, Гелена Великанова, Леонид Утесов и, конечно, классическая музыка. Все это не могло не действовать на меня, и действие это впечатляло. А потом у наших соседей напротив появился проигрыватель. И он как-то так звучал, что озвучена была вся улица. Сегодня это меня бы очень сильно раздражало, но в то время, в детстве, я благодарила судьбу, что у нас такие соседи, что одну пластинку они прокручивали много-много раз, так, чтобы я могла выучить песни, которые пела моя любимая певица Гелена Великанова. Я очень сожалею, что ни ей, ни Шульженко, с которыми я много позже встретилась, я так и не сказала, что в детстве я их так слушала. Не сказала по одной причине: чтобы не подчеркнуть разницу в возрасте.
Я записывала слова любимых песен, знала их наизусть, но мне в голову не приходило, что можно кого-то порадовать еще и своим исполнением. Моя природная стеснительность была огромной преградой для того, чтобы выйти перед кем-то, исполнить песни, которые мне нравятся. Поэтому я только репетировала.
У нас был трехэтажный дом с чердаком. И я уходила петь на чердак в полной уверенности, что меня никто не слышит. И только много лет спустя мне сказали, что все, весь дом меня отлично слышал. Вот такие у меня были репетиции. И настолько была робка, что даже в первых классах, когда все посещают литкружки, самодеятельность всякую, где нужно выступать, читать что-то, очень стеснялась. И была еще одна такая же робкая девочка. И вот каждый читает свой текст, а мы с ней читаем один текст на двоих. А еще я посещала сказочный кружок. Такой кружок обязательно должен быть в детстве у каждого. У меня он был. Интересно то, что мы там сами сочиняли сказки. Была у нас такая бабушка Алена. Она приходила в таком большом платке, как «настоящая сказочница». И когда она рассказывала сказки, мы придумывали всякие подробности, сочиняли.
В хоровой кружок я пришла, но на втором занятии поняла, что мешаю там, и ушла тихонько. Тем не менее, я не выдержала и в первый раз в десятом классе публично заявила, что на День Конституции выйду выступать, и попросила поставить меня последним номером. Мне казалось, что я, конечно, буду самым выдающимся номером в этом концерте. Я не учла одного: когда я репетирую — это одно. А когда собирается зал — это совсем другое. Необходимо иметь что-то еще, кроме желания петь; что-то, что называется умением быть на публике, публичное одиночество. А это выдерживает далеко не каждый. Есть дети от природы, с ясель буквально, умеющие вот так перед всеми выйти, выступить. Другим же надо что-то преодолевать в себе. И я была вот из этих «других». Поэтому, если бы можно было снять этот момент моего выступления, то было бы трудно поверить, что так бывает. Но это был, знаете ли, такой классический провал. Вот так я как бы вошла в профессию... И дальше уже десятый класс, надо как-то определяться в жизни. А с таким багажом впечатлений, как-то не очень определялось.
Да, еще я в детстве считала себя поэтом. И не просто поэтом, а Великим Поэтом. Ну просто мания величия у меня была. Я считала, что вот был Пушкин, а теперь — я пришла. И я буду как бы рядом с ним, поскольку мне ничего не стоило рифмовать. И рифмовала я все, в том числе и сочинения. Как-то в пионерлагере мне подарили книжку и по ошибке сделали в ней надпись «Лучшему чтецу-декламатору». Как я расстроилась! Понимаете, ведь чтец-декламатор — это какое-то второе лицо, нечто вторичное. А главный-то — автор! Очень большое было расстройство.
Через некоторое время я оказалась в Киеве. Все та ж робость не позволила мне сразу пойти в театральное училище. Мне казалось, что надо куда-то туда, во что-то, связанное со сценой. Ближе всего был, наверное, драматический театр. Но, тем не менее, я оказалась в институте легкой промышленности. А потом, после массы всяких сложностей, оказалась в Москве. И только к двадцати годам началось накопление новых впечатлений.
Мне казалось, что театр — это «не как в жизни». Это чтобы было все праздничное, цветное. Или вот, допустим, певица. Певица, это как Тамара Ханум, народная артистка Узбекистана, — танцует, поет, все время переодевается. Помню, я ночь не спала после ее концерта: «Ну как же так, как потрясающе!..». Но опять же, когда я с ней встретилась в Ташкенте и была у нее в гостях дома — все думала: «Сказать или не сказать?..» Ведь если я ей скажу: «В детстве я Вас слушала», то подчеркну ее возраст. И опять не сказала. Я думаю, что всегда надо говорить такие слова.
И опять начались новые впечатления. .. Потому что, абсолютно промыслительно, я оказалась в эстрадно-цирковом училище. С нашего набора начался такой эксперимент: взять молодых ребят, что-то они будут делать на сцене, но тут же, параллельно, будут заниматься будущие клоуны, акробаты, жонглеры. И, поскольку было еще не очень понятно, что с нами делать, пригласили театральных педагогов (они занимались с нами и художественным чтением, и актерским мастерством. Это были те же педагоги, что преподавали в Щукинском училище). И я как-то сразу почувствовала, что есть такая возможность поступить в Щукинское училище, в которое я не попала перед тем. Но эстрадно-цирковое уже затянуло меня. Я там проучилась практически четыре года. Мы самостоятельно поставили «Балаганчик Дона Кристобаля» Ф. Гарсиа Лорки в жанре клоунады. Я играла главную роль — роль Роситы. Мы бегали по манежу, кульбиты всякие. .. Все это было радостно, интересно. Но самое главное все-таки — это наблюдение за тем, как работают будущие акробаты, жонглеры, все-все цирковые ребята. Я видела, что вот это — настоящий труд, отсутствие которого грозит будущим цирковым артистам увечьем на сцене. И я понимала, что актеры, эстрадные певцы очень часто недорабатывают, но этого не видно. Этого не видно и это не грозит им ничем, кроме того, что зритель «не так» примет. Но ведь и перед Господом надо совесть иметь, не халтурить на сцене. А там они вынуждены работать с полной отдачей. Потому что, если ты не сделаешь определенное количество упражнений, то ты не сможешь сделать это сальто в воздухе. Я видела, как они работают с утра до ночи. Для меня это был высочайший урок. И это «чувство цирка» — оно по сей день у меня на сцене остается. Я оцениваю себя по той мерке: троечка, двоечка, два с половиной — потому что я тут не дотянула, там не дотянула. Вот это у меня есть. Просто я отличаюсь от других тем, что осознаю, где я «не дотянула», не доделала.
Я даже и представить не могла, как сильно мне тогда повезло. В тот момент, я, собственно, не очень и понимала, думала, что буду чтецом. Тем более, что первая же моя актерская работа была успешной. Я читала Горького из «Сказок об Италии» — «Нунча». И - о чудо! Сразу записали на радиостанции «Юность» и несколько раз передавали по радио... Первое чудо — это Цецилия Мансурова — Вахтанговский театр, первая принцесса Турандот в знаменитом спектакле «Принцесса Турандот», главная героиня. Как-то сразу она меня приметила, еще когда я поступала в Щукинское училище. Дальнейшая дружба с ней — вот первое чудо в моей жизни. Второе чудо — Фаина Раневская. Я и представить себе не могла, что буду с ней общаться. И вдруг я получаю от нее письмо! В свои двадцать два года, когда я и на сцену, по сути, еще не выходила. Будучи на гастролях, Фаина Георгиевна случайно включила радио и услышала мою запись. И это было вторым чудом.
Один молодой композитор привел меня на радиостанцию «Юность» и я сразу записала тринадцать вещей. Понимаете, по сегодняшним меркам это — невероятно. Причем, с аранжировкой, песни Новеллы Матвеевой и Булата Окуджавы. Это — третье чудо. Я сразу же приобрела интерес студенческой аудитории, потому что тогда вся молодежь слушала радио «Юность».
Я даже и не знаю, может быть, мне уже надо прекращать рассказывать свою биографию?..

о. Димитрий: Нет, Елена Антоновна, прекращать не надо!

 Е. А. Камбурова: Один из педагогов училища, преподаватель оригинального жанра, Сергей Андреевич Каштелян, очень по-особому ко мне отнесся и предложил послушать на магнитофонной ленте песни Новеллы Матвеевой. Через какое-то время я их же записала на радио, и появилась моя аудитория. .. Только тогда я не понимала, в какой стране я живу, совсем не понимала «политического климата». Не понимала я, почему-то, что очень нравится мне, моим сверстникам и многим другим людям, почему это — официально не утверждалось, хотя и звучало какое-то время на радио. И вот тогда началось осознание многого. Я начала читать определенные книги, стало открываться другое зрение, другое понимание. Понимание того, что была революция; вот вчера, оказывается, было 90 лет со дня революции. .. Может быть эту дату надо не праздновать, но помнить необходимо всегда. Потому что за ней стоит такое огромное количество жертв, невероятное, непостижимое! За всю историю войн такого количества трагедий Россия не знала. А потом был маленький кусочек «оттепели», мираж, когда целая страна поверила в то, что вот сейчас — свобода! Как раз на этом вот конце «оттепели» я и записалась со своими песнями. Потом из них звучали по радио только две, остальные сразу «ушли». Остались только «Гренада» и «Орленок». Песню «Орленок» вы, может быть, знаете. Эта песня считалась такой комсомольской и гражданской. И все время ее транслировали в исполнении детских хоров, так маршеобразно они ее пели. Но когда я прислушалась к тексту, стихам, то поняла, что, в общем-то, трагедия. .. Мальчик в шестнадцать лет? «Не хочется думать о смерти, поверь мне, в шестнадцать мальчишеских лет»? И именно об этом совсем по-другому захотелось спеть ее. У нас получился такой плач. Когда я сдавала программу, именно эта песня вызвала наибольшее неудовольствие. «Что же вы совершенно не так интерпретируете? Это не про то! Это боевая песня!» А на самом деле боевой там только последний куплет, который Яков Шведов написал, я думаю, из чувства огромного страха. Ну вот четыре первых куплета — это о том, что мальчик не хочет умирать, что сейчас он должен погибнуть. А потом вдруг: «У власти орлиной орлят миллионы и нами гордится страна» — это ни-ка-ко-го отношения к предыдущему тексту не имело. Естественно, мы это и не пели. Но вот эта запись даже таким «плачем» — она все равно шла. И «Гренада» шла. Я поражалась - вы вчитайтесь когда-нибудь в стихи «Гренады» Михаила Светлова. Если бы хорошенько разобрались те, кто в ту пору занимался цензурой, то ее в первую очередь не пропустили бы.
Для очень большого количества людей потом я считалась комсомольской певицей, хотя ни одной действительно комсомольской песни не спела, да еще и как раз от комсомола и я получала больше всего ударов.
Потом, чтобы спасти меня из очень трудной ситуации, Ролан Быков — я надеюсь, что это имя вам тоже знакомо? Так вот, с его подачи мне, с большими трудностями, со сражениями, присвоили звание Лауреата премии ленинского комсомола. И вот с этой «шапочкой» я потом и разъезжала. Но лучше бы этого звания на афишах не было. Потому что ко мне были особые претензии: «Как же вы вообще поете это? Э-э-э? не наша?»
Так что были всякие сложности, трудности. Но я думаю, что все это было для того, чтобы у меня сформировался определенный характер, чтобы я научилась терпению, научилась быть «именем позабытым», не нужным казалось бы. Чтобы я увидела то, что меня удерживает. А удерживают друзья и те зрители, которым я всегда низко кланяюсь. Если бы не они, если бы я не чувствовала, что я не одна такая, что я пою эти песни и в них есть действительно что-то такое, за что можно любить.
Была совершенно фантастическая история. Выхожу я перед студенческой аудиторией того времени (сейчас она совершенно иная) - и я у «своих» как бы. Выхожу внутри эстрадного концерта и, абсолютно, как белая ворона, не понимаю, что с чем, что это такое? Настолько отличалось по интонации — Булат Окуджава, Новелла Матвеева, Юлий Ким. .. это настолько другое, что я со своей интонацией, от них взятой, совершенно чужая во всех эстрадных концертах. Очень многие взрослые люди говорили мне: «Ты должна выйти, сначала спеть что-то эстрадное, как бы задобрить аудиторию, сделать ее как бы своей, а уж потом петь все, что ты любишь». Но мне было сложно представить, как можно, попав в эту страну, страну песен и поэзии, где говорят на этом языке, как же я смогу говорить на другом? Это же какое-то предательство получается? Это совершенно невозможно!..
Долгие годы я разъезжала с этими песнями, и было много прекрасных моментов, связанных с моими единомышленниками. Это великая основа жизни — когда есть единомыслие с кем-то другим, когда понимаешь, что ты не один говоришь, что Земля вертится.
Да, была, конечно, эйфория во вторую революцию, перестройкой называемою. Это у меня вечная эйфория... Думаю: «Ну вот тут на телевидение не пускали, потому что „это не нужно народу“, цензура и прочее, и прочее, но вот теперь-то будут звучать эти песни, народ узнает, и так далее.» А, оказывается, свобода — это такая вещь двоякая. Она легко может перейти во вседозволенность. И тут же - у кого локти, кто понахальнее. И вот незаметно выяснилось, что стена, которая сегодня встала, она намного плотнее и гораздо серьезнее, чем та, цензурная. Потому что там можно было все-таки выезжать на гастроли, пусть и не претендуя на гонорар. У меня не было, например, права на сольный концерт, и даже на половину сольного концерта. И я дала расписку, что не претендую на гонорар и мне платили просто суточные. Но я ездила, я выступала, у меня была эта возможность. А сегодня у моих молодых коллег, которые в кругу нашего театра (в Москве, Театра Музыки и Поэзии, которым я руковожу), у очень талантливых ребят, такой возможности нет, выехать они не могут. Хотя и могут проводить сольные выступления. Потому что раньше зрители могли приходить «на афишу», не на имя артиста, а на то, что написано, что в программе будет «Окуджава, Новелла Матвеева, Ким, Маяковский» Понимаете? На перечень. Они уже знали, на что они идут, что они будут это слушать, им хотелось это слушать. Сегодня же авторов — не пишут. Настолько все поменялось. Тогда было сложно, а сейчас еще сложнее.
Они сегодня могут выступать, иметь этот сценический опыт, без которого очень трудно потом сразу выйти. А у них его нет. Все вот это закрыто. Если в песне больше шести слов — все, это уже не формат.
Мы живем в очень не простое время, когда сложно определить свою позицию, которая, конечно, будет отличаться от позиции огромного большинства людей, которых воспитали уже сегодня два-три поколения. Если даже в наше застойное время молодежь приняла эстафету понимания поэзии, каких-то философских начинаний. И я не скажу «религии», потому что это еще было «такое» время. Но уже читали ночами Солженицына, еще какие-то вещи; знали историю. За два-три поколения уничтожили великое понимание человеческой жизни на земле. Невозможно сегодня жить, не зная истории страны. Потому что без знания этого ты не та личность. Только с этим, в совокупности того, что было до тебя, и вообще все относительно, оно было, оно и сегодня есть. Особенно, когда ты об этом читаешь, думаешь, значит, оно приближается.
Время вообще такая волшебная вещь, оно делает как-то так, что если ты сейчас о чем-то думаешь, то оно происходит сейчас. И должна быть вера в это. Поэтому так важно сегодня, чтобы в России были хотя бы эти очаги, где люди собираются и, в противовес «культурной политике», всяческой другой «политике», имеют свое мнение, которое, если вы попадете в иную культурную среду, будет сильно от нее отличаться. И это не должно пугать. Надо понимать, что вы принимаете эстафету не от «сегодняшнего», а от того огромного, что было до нас. Знаете, я чувствую себя в какой-то огромной колонне, которая идет испокон веков, идет и что-то делает для нас. И мы делаем для будущих. Я абсолютно уверена в том, что многое из того, что сегодня пишется, записывается на пленку, через два, три или пять поколений будет в России слушаться. И будут вспоминать наше время.
Герман Гессе в «Игре в бисер» придумал такое определение: «фельетонная эпоха». Он назвал так то время, когда духовность вроде бы была, но люди как-то не очень знали, где ее место. Духовность была отдельно где-то. Может быть плохо быть идеалистом, но я представляю себе общество, в котором духовность будет сердцевиной и от нее будет все произрастать. Это возможно. И очень многое из того, что делается сегодня, каким-то образом готовит это. Какие-то зерна все равно падают в благодатную почву, и это — посев будущего. Но ведь может быть и гораздо более худшее время. К нему тоже надо быть готовым. Но главное — вот этот стержень, который выбит сейчас у огромного количества людей. И ты с ужасом смотришь на это и все ж выходишь на сцену. Можно было бы сказать «Ну что тут поделаешь? Такие огромные масштабы, а ты такой маленький». Но, во-первых, я верю в силу слова и в то, что энергетически оно может действовать не только в масштабах зала, одной телепередачи, одной книги. Оно распространяется гораздо шире и дальше, чем мы можем представить. В это я абсолютно верю. Поэтому каждый выход на сцену для меня — в некотором роде «космический», как бы в космос, в пространство, за некие рамки уходит каждый звук. Может быть это и не так, но я в это верю. Я знаю, что есть огромное количество потенциальных слушателей того, с чем я выхожу, с чем выходят на сцену другие. Но они об этом не подозревают, так же, как я не могла себе представить в своей школе, что во Франции в это же самое время есть Жак Брель. А ведь одно из самых сильных впечатлений для меня двадцатичетырехлетней — приезд в Москву французских шансонье. И я попадаю в группу молодых артистов, которые будут выступать на той же площадке, где за шесть дней до нас работал Жак Брель. И споры, и странные разговоры вокруг. А он работает, и со лба его пот льет! Что это за человек? Он актер что ли? Я помню, что настолько это было необычно и непривычно, что я слушала пять или шесть вещей и все не могла понять, что происходит. А вот когда пошла песня «Амстердам», это уже пожизненная любовь! Жака Бреля давно уже нет на земле, но для меня он абсолютно жив. Понимаете? Это невероятное впечатление. Я счастлива, что во многих странах его знают, чтят его память. Кстати, первым спектаклем нашего театра был «Здравствуйте, Жак Брель». 
Так вот, именно благодаря Жаку Брелю я увидела, на что способна песня. Что она способна по своей выразительности и накалу сказать больше, чем целый спектакль. Потому что спектакль может быть на какую-нибудь бытовую тему, что-то вроде мюзикла. Ну, все так мило, пустота. Что-то вроде Петя с Ваней из-за Маши что-то там выясняют. Но то, для чего рожден театр, для очищения через катарсис, вот такого очищения души, как после исполнения Бреля — нет. Он поэт, прекрасный музыкант и исполнитель — все вместе. Это время во Франции было золотым временем французской песни. Помню, что в то время большая часть молодежи увлекалась «Битлами», а мы, влюбившись в Бреля, увлеклись французской эстрадой того времени, да и польской в лице Эвы Демарчик. Мы действительно состоим из наших впечатлений. Нужна окрепшая душа, такая душа, которая в самой экстремальной ситуации не пойдет против, не согнется. В самой сложной ситуации эта окрепшая душа будет поступать по тем самым десяти заповедям.
Помню, мне задали вопрос: «Вам не обидно, что Вы выступаете в таких маленьких залах?» и я ответила, что «удельный вес» моих зрителей несравним с «удельным весом» других зрителей. Может быть это и не так, но я должна верить, что душа каждого человека в нашу встречу как-то вибрирует, как-то живет, и он не спит!


Еще один материал — интервью с Еленой Антоновной («Я сейчас — школяр») — был записан священником Димитрием Струевым в 2003 году для «Фома-газеты» — приложению к журналу «Фома». Когда материал готовился к публикации, скончался митрополит Сурожский Антоний (Блум), один из ярчайших пастырей-проповедников нашего времени; он был одним из любимейших авторов для Елены Антоновны, и по просьбе редакции «Фомы» часть интервью была посвящена ему.


Елена Камбурова: «Я сейчас — школяр»

— Я нахожусь вот уже несколько лет в определенном периоде накопления духовной информации. Нас ведет по жизни очень разными путями. Все начинается с поиска смысла жизни. В 1980 году я крестилась в храме мученика Трифона. До этого я прекрасно понимала и осознавала только одно: что Бог есть и Он един. И тогда мне казалось непонятным, почему в разных церквах в разные дни празднуются Пасха и Рождество, как люди не могут договориться? А многие вопросы все-таки для меня оставались тогда совсем открытыми, и я начала читать книги о жизни святых. Для меня, может быть, до сих пор самое интересное, о чем хочется читать — как же жили эти люди — святые: Серафим Саровский, блаженная Ксения. .. Конкретные люди. Вот они были, вот такой вид подвижничества. Что это за люди, которые в Киевской Лавре себя пожизненно заключали? Но в поисках ответов на вопросы о духовной реальности я находила и такие книги, как книги Айванхова, шри Ауробиндо? И в них я видела очень много света. Но только, может быть, в последние пять лет я как-то гораздо более глубоко понимаю, что я уже становлюсь на более узкий путь понимания каких-то вещей. И, честно говоря, мне кажется, что я на эти темы смогу говорить гораздо позже, не сейчас. Я сейчас школяр. Как и свойственно школяру, у меня много сейчас собралось книг. Все время читаю Евангелие. Мне хочется, чтобы более четко обрели слова тот порядок, в котором они нуждаются для выражения моей мысли. Мне хотелось бы позже на эти темы говорить. У меня еще много вопросов, и мне хотелось бы самой сейчас меньше рассуждать об этом, а если рассуждать, то наедине с собой или очень близкими друзьями, но больше слушать, слушать, вчитываться, и наконец точно сформулировать для себя какие-то вещи. Сейчас, например, я слушаю Антония Сурожского, его беседы, это так чудесно. Когда мысль ясная — она и излагается ясно. Очень демократичная форма подачи мысли. А какая прекрасная интонация! Лекции Осипова мне тоже очень интересны.
— Есть что-нибудь в Вашем восприятии Православия, что Вы пока не можете принять, что Вас не пускает в Церковь?
— Когда-то, очень давно, когда я не была крещеной, мы заходили в церковь. Как нас оттуда гнали.
— Бабушки?
— Бабушки. И как-то это все было? Какое же здесь смирение? Может быть, не мне и судить. Но я не люблю вообще любое дело на земле, когда оно делается формально. Очень много формально верующих людей. Но с ними в разведку не пойдешь. Они от и до все посты выдерживают, ходят в храм, но как-то на них это не действует глубоко. У них прелесть такая, что вот — какие мы молодцы, мы вот это, вот так, все. Все у них как-то по полочкам. А вот попроси у них какой-то помощи — и не помогут. И наоборот: есть люди — они и не очень ходят в храм, но по
каким-то своим человеческим качествам они больше христиане для меня. Они в большей степени выполняют те заповеди, которые есть для нас.
— Но ведь христианство заключается не только в заповедях, важно единство с Господом в таинстве Причастия — и это главное, чего не хватает тем людям.
— Гордыня мешает?
— Именно?
— Я должна сказать, что чудо Причастия я на себе очень серьезно испытала. У меня был период довольно серьезного стресса — несколько лет, и я не могла заставить себя к Причастию подойти, а когда я все-таки несколько раз подряд причастилась, вдруг непостижимым образом (ведь обстоятельства были те же) что-то во мне действительно поменялось. А чем дальше в возраст, в жизнь, тем большая надежда должна быть на то, что это тебя будет вести и всячески укреплять. И не допускать греха уныния — самого близко расположенного ко многим.
— Вы говорили о формально верующих людях. Но ведь, наверное, были в Вашей жизни встречи с людьми, верующими по-настоящему?
— Через все мое детство и юность передо мной прошло наблюдение за истинно верующим человеком, Ольгой Семеновной, моей дорогой тетей Олей. Только по прошествии многих лет я осознаю, до какой степени мне повезло видеть рядом человека действительно истинно верующего. Верующего по всему: и по отдаче себя ближним, в данном случае нашей семье. Тетя Оля вставала в шесть утра, и целый день — как она говорила: «я не приседаю, я не знаю, что это такое». И так она всю жизнь провела в работе. И утром и вечером молитвы - это была абсолютно обязательная, для нее естественная часть жизни. И в церковь она ходила. Я не помню, чтобы она о каком-то батюшке говорила — она просто ходила. И никогда не сидела на службах, говорила — «я не знаю, как это». Когда она стала совсем пожилой, очевидно, ей в храме предлагали сесть, а она все службы выстаивала. Даже когда с ногами было не очень хорошо, все равно она доходила до храма. И она никогда не навязывала мне свою веру. Наверное, это вдаль действующая программа ее видения жизни каким-то образом сработала во мне, уже гораздо позже. И, может быть, оттого сработала, что она ничего мне не навязывала, а просто жила, как живет — это было действительно чудо. Очень трогательно было, когда в праздники она садилась и пела церковные песнопения. Всю жизнь, приехав из деревни к нам в город, она посвятила брату своему — моему папе, и нашей семье. Чем больше времени проходит, тем больше я понимаю, что она для всех нас значила.
— Молилась она за Вас.
— Безусловно!
— И то, что Вы говорите о заложенной «программе»?
— По ее молитвам, конечно.
— А когда Вы сами стали обращаться к Богу, пытаться молиться?
— Многие верно говорят, что у нас в основном потребительское отношение к Богу. Молимся, просим — вот это, это. Не благодарим за то, что есть. И первые мои молитвы — просишь то, просишь это. И только много позже я поняла, что можно и нужно обращаться в первую очередь с великой благодарностью за то прекрасное, что есть в этом мире. А тогда мне было где-то к двадцати годам, еще задолго до крещения.
— Вы упомянули о том, что слушаете лекции митрополита Антония Сурожского. Если Можно, более подробно о том, что в этих лекциях произвело на Вас особенное впечатление.
— Я обратила внимание на размышления владыки Антония о том, что далеко не каждый священник может быть истинным пастырем. И те люди, которые рядом со священником (я говорю не о пастве, а о тех, кто «над ним» и о других священниках) вправе делать замечания ему самому. В один храм ходит людей больше, в другой меньше — есть в этом что-то недостаточное в личности самого священника. Меня также поразил его рассказ об одном умирающему, к которому пришел священник, очень быстро с ним поговорил, сказал два-три слова и передал Антонию — «Что ж с ним говорить, он уже умирает», и как раз владыка Антоний просидел с ним целую ночь, читая Евангелие. Важность присутствия священнослужителя у одра человека, который уходит из жизни — мне это тоже очень близко и понятно. Владыка Антоний поражает своей манерой говорить. Интонацией, интеллигентностью произнесения слова. Я слушаю его так, как слушают музыку. Слушаю с удовольствием его голос, его неспешную манеру говорите — она несет в себе гармонизирующее начало, все становится так просто и светло. Поэтому когда я чуть-чуть «не в фокусе», мне в последнее время хочется не музыку поставить, а его кассеты. О нем я много с очень давних времен слышала от лондонских редакторов радио — это отец Сергий Гаккель (с ним мы с тех пор еще знакомы, мы в очень хороших, добрых отношениях) и Фаина Делл (Янова). Но только с начала прошлого года я стала слушать его беседы. Я могу одну и ту же кассету переслушивать именно оттого, что меня чарует (хотя, здесь «чарует» —это не то слово) этот голос. Манера, в которой сегодня не говорят. Это чистый чудесный русский язык. Владыка Антоний не боится говорить хорошо о представителе другого вероисповедания. Например, вот он говорит о баптистах — говорит о том, что они истинные последователи в деле — того, о чем они говорят на словах — почему бы этому нам не поучиться у них. Мне еще очень нравится предельно демократичная манера говорить не только о простых, но и о сложных вещах. Все очень доступно, и я думаю, что любой человек — и высокоинтеллектуальный, и гораздо менее интеллектуальный в равной степени могут слушать и читать то, о чем он говорит, и все это понимать. Видно, что он с большой любовью относится к прихожанам. В нем не было ни на грамм формального отношения! Хотя понятно, что в каких-то делах он мог быть жестким, и несколько раз, когда Владыка Антоний говорит о каких-то эпизодах из из жизни, видно, что он мог поступать очень жестко. В нем мягкость соединяется с сильной личностью, которая способна, если нужно, на жесткие поступки. Я слушала его лекции, в которых уже как бы результат его жизни, то, к чему он пришел, а как он шел — я очень мало знаю о нем. Мне еще многое предстоит прочитать, я надеюсь. Большое внимание и время Владыка Антоний уделяет людям, которые не слышат — глухие в храме. Ведь каждому верующему человеку нужно бывать в храме, а богослужение во многом воспринимается на слух. Я, кстати, часто думала о том, что из-за того, что не сразу понимается очень многое в церковно-славянском тексте, прихожанин, который плохо разбирает этот текст, тоже похож на глухого. Он воспринимает общую атмосферу, видит иконы, но многие вещи он осознать и постичь не в состоянии. Не так ли это?
— Отец Андрей Кураев по этому поводу говорит, что православное богослужение человеку, приходящему в храм, дается «на вырост». Но до понимания церковно-славянского текста не так уж сложно дорасти. Особенно если человек и дома старается читать молитвы, довольно быстро все становится понятно.
— Да, безусловно. Но нельзя осуждать человека за то, что он выражает мольбу свою на современном русском языке. Это ни в коем случае не говорит о том, что я за то, чтобы все перешло на русский язык, нет. Есть огромное уважение и любовная память подвижников, молитвенников прошлого в том, что мы читаем тот же текст, который звучал из уст святых людей, что они произносили это сочетание букв. Вот это мне было близко то, что написал глубоко мною чтимый Жак Брель.
— А Вы не пробовали петь церковные песнопения?
— Я думаю, что это еще впереди. Я бываю в женском монастыре в Коломне, там так чудесно поют послушницы. Я стою рядом с клиросом, тихонько подпеваю. Думаю, что рано или поздно получится петь самой.
— Елена Антоновна, но Вашу концепцию творчества как-то повлияло ставшее более серьезным отношением к Православию?
— Безусловно. Сегодня хочется, чтобы в репертуаре было больше произведений, которые влияли бы на душу человеческую, могли бы ее лечить. Которые созидали бы душу, а не разрушали ее. Сейчас я более серьезно отбираю какие-то вещи с этой точки зрения. Если раньше — просто: хорошие стихи — плохие стихи, то теперь я жадно выискиваю — а где же в стихах есть.. Необязательно слово «душа», но - то, что ее формирует. Конечно, изначально у меня не было в программе произведений, которые противоречили бы созидательному началу. Но по прочитанному мной высказыванию святителя Филарета я поняла, что, может быть, что-то в подборе моих программ было неверным. Я считала себя трагической актрисой. А смысл высказывания Филарета заключается в том, что — да, зло есть на свете, но показывать его в произведениях искусства менее важно, чем показывать самое красивое и светлое в мире и заражать им. Когда я это изречение читала года три тому назад, я была почти категорически с этим не согласна. А вот сейчас мне кажется, что я, может быть, действительно с этим соглашусь. Недавно на выставке в Манеже я чувствовала, что тянусь к светлым картинам. Там, где есть разложение, где какие-то жуткие вещи показаны — это дело хроники. А мне больше хочется смотреть на то, в чем есть мягкий свет, легкость, изящество, гармония. .. Тем не менее, нельзя не поклониться величию гениальных трагических произведений, созданных творцами в разные века. Но мне захотелось, чтобы в моих программах сегодня было гораздо больше светлых вещей.
— Вы называете себя школяром в православии, но все-таки Вы уже прошли в этой «школе» какой-то путь. Хотели бы Вы поделиться чем-то из своего опыта с теми, кто стоит на ее пороге?
— Есть масса людей, которые не предполагают, что делая хотя бы первые шаги на пути истиной веры, они обретают для себя очень мощную платформу, величайшего помощника в жизненных ситуациях, в сложностях, они и не ожидают. Человеку кажется, что он самодостаточен, и все у него хорошо. И первые же серьезные испытания в жизни он не выдерживает, потому что нет понимания, что все ниспослано, что твоя жизнь — это данность. Поэтому вера может быть величайшим помощником на пути сложностей жизни. Люди не предполагают, что они могут столкнуться с чем-то большим, чем просто неприятность. И как только с чем-то таким сталкиваются, вот тут только вера и может спасти.

«Экклезиаст» № 1 (4) 2008
01.2008